Главная страница
Главный редактор
Редакция
Редколлегия
Попечительский совет
Контакты
События
Свежий номер
Книжная серия
Спонсоры
Авторы
Архив
Отклики
Гостевая книга
Торговая точка
Лауреаты журнала
Подписка и распространение




Яндекс.Метрика
 
подписаться

Свежий Номер

№ 9 (119), 2014


Рецензии


Арсен Мирзаев, «Само собой» (Изборник № 3)
СПб.: Лимбус Пресс, 2013

Я ничуть не жалею: в кои-то века прочитал книгу от корки до корки, как положено, а не как всегда: выбирая и перечитывая знакомое и полюбившееся и перелистывая то, за что глаз не зацепляется. А такое в этой книге, не буду лукавить, несомненно, есть.
Потому что всякий «изборник» — это неизбежно автопортрет, причем более или менее объективный (вот оно!). То есть, рисуя себя для других («писатель / должен доносить / на читателя»), поэт все равно не может не «донести» (это цитата!) на самого себя. Что Арсен Мирзаев и делает на протяжении всех трех с половиной сотен страниц.
Попробуем на основе этого «доноса» составить два документа («два в одном»): речь обвинителя и слово адвоката. Итак:
Автор — поэт. Хорошо это или плохо — судить не ему, не нам и даже не читателям («есть Божий суд, наперсники разврата»!). Но в нашем случае это — непреложный факт. И не потому даже, что написал эти три сотни страниц (мог бы и намного больше — ср. Бродского, Алейникова или Быкова!), а потому, что пишет в основном только об этом. То есть, о поэзии (со множеством цитат) и о поэтах (см. посвящения, обращения, упоминания и т. д.). Вспомним: «Нечто о поэте и поэзии». А позднее: «Пушкин… Некрасов… Исаковский о поэте и поэзии». Но из всех поэтов прежде и больше всего — о себе любимом.
Что Арсен любит себя больше всех, он не скрывает: любит. Даже больше своей любимой (в палиндроме, где ум часто заходит за разум, проговаривается: «я нежен. — я, / а не жена…»). И это вполне естественно, только почему-то считается, что признаваться в этом не следует. Но Мирзаев знать не хочет, чего следует, а чего нет: например, если в языке нет слова, надо его выдумать: зауми в этой книге больше чем достаточно.
Причем иногда это никакая не заумь: просто поэт палиндромически перевернул слово, и такое получилось! Например, «яруб! Тенярг орок сяруб!». А всего-то — «Буря, скоро грянет буря», только наоборот. Чтобы показать, как это сделано и делается, автор после этого два первых четверостишия пушкинского «Буря мглою небо кроет» точно так же переворачивает — и такое получается!
А еще можно так: переставит границы между словами и получит первоклассную заумь абсолютно на пустом месте: «зимапо ратор жествкре стьянск ихи поп оек» — если бы не подсказка, сразу бы вы догадались или нет, что перед вами?
Можно сказать, очередное баловство, бессмысленные и безобразные игры со словами. Или даже: кощунственное переворачивание самого святого («ПУШКИН / Наш всек», например). Но так ли?
Чтобы ответить, перелистаем «Чукурюк»: раздел книги, в котором помещены только игры со словами, в основном — палиндромы. Тут тоже всего хватает: и «палиндрозауми», и «палиндромании». Иногда получается смешно, иногда — очень изобретательно, иногда — надуманно и скучно. Но иногда: «РОССИЯ / во бардак: ад рабов»; «ты б мог, обман, нам богом быть»; «…и он видит сон: жена нежности дивной». Ради этих трех можно все остальное — не только написать, но и прочитать!
Читая Мирзаева, иногда так и думаешь: в этом скопище слов поэт нарочно спрятал свои маленькие (а иногда не очень!) поэтические шедевры. А чтобы читатель не нашел сразу, набросал поверх веток и соломы: разгребай! Сразу скажу: кто станет разгребать, не пожалеет. Солому и ветки забудет, а спрятанные словесные сокровища оценит и запомнит.
Но интересны и ветки — чтобы понять, как сокровища получаются, из чего и как их делают. А поэт и не скрывает: вот так, так и так, полюбуйтесь!
Многое тут от обэриутов, с которыми Мирзаева роднит детскость, наивность взгляда. Причем сразу видно: не придуманная, не сконструированная, а своя, родная. С которой писать стихи здорово, а жить среди людей — не слишком. Да и среди тараканов, царем которых вдруг становится автор, — пожалуй, тоже.

они поселились у меня в голове
сразу же после моего рождения
долгие годы
жили они хаотично
не зная порядка и дисциплины
не управляемы никем и ничем
но недавно
у них появился верховный правитель
вождь и учитель
я зову его Главный Таракан
или Тараканий Царь
он отличается пунктуальностью
перфекционистского толка
вот распорядок его дня
точно в 09.00.
он встает
чистит зубы пастой «Signal»
бреется станком «Mach3» от «Gillette»
при помощи помазка фирмы «l’Occitane»
и мыла «Monsavon»
готовит кашу
в маленькой эмалированной кастрюльке
выливая в нее один стакан молока
и высыпая полстакана овсяных хлопьев
варит в медной джезве
на итальянской газовой плите
кофе «Lofbergs Lila»
наливает
в изящную фарфоровую чашечку
помешивает сахар
маленькой золоченой ложечкой
пьет
а ровно в 11.15
садится писать стихи

то что вы читаете сейчас —
один из его шедевров

Смотреть на это кувыркание, стремящееся стать «полетом в небеса», захватывающе интересно!
Второе крыло поэта — Хлебников. То есть, абсолютно, иногда даже патологически серьезный человек, размышляющий и пишущий о смысле жизни (не только своей!), о литературе, о смерти — например, так:

нормальная жизнь
нормальная смерть

так и не научился
ни тому
ни другому

Обманывает, конечно: научился, но очень по-своему: по-детски, по-поэтски, по-чукурюкски. Потому-то и обида:

современные поэты
почему-то
абсолютно убеждены
в том
что они интересны
кому-то еще
кроме самих себя

все
кроме них самих
почему-то
абсолютно убеждены
в обратном

Не все, конечно: тут поэту обида глаза застит. Но обида понятная: пишешь-пишешь… А соберешься почитать: в зале одни поэты, которые пришли не тебя слушать, а скорее самим почитать.
Надо сказать, что стихи «о поэте и поэзии» — самые интересные в книге. Благо, их тут много. И даже панибратство ничуть не смущает: ну да, тут жили, да и живут пока, поэты. В Питере, в смысле. И даже прозаики. И как-то очень все вместе… Об этом Мирзаев и пишет: иногда с иронией, иногда — вполне серьезно, даже с некоторым трагизмом в голосе:

с наслаждением
думаю о том
сколько всего
замечательного
талантливого
великолепного
написано за три века
русскими литераторами
жившими
на Невском
Литейном
Владимирском

с ужасом
думаю о том
что на своей Варшавской
ничего гениальней
«Марша славянки»
мне уже
не написать…

И тут еще один учитель неизбежно вспоминается: ленинградский верлибрист Геннадий Алексеев с его мудро-ироническим и самоироническим взглядом на мир, взглядом истинного художника. Его влияние чувствуется и в приведенном стихотворении, и в раннем «Признании», и в некоторых других «длинных» стихах Мирзаева — там, где можно по-алексеевски «развернуться».
В других же, минималистических стихах Мирзаев часто пишет о молчании, о стремлении к нему, даже о его тембре. Это закономерно: в эпоху, когда все уже, кажется, не раз и не сто сказано, «озвучено», как сейчас принято говорить, поэту, чувствующему и понимающему слово, часто хочется не писать, а помолчать.
Но по-особому, по своему, так, чтобы именно

по особому
блеску глаз
по тембру
молчания
по улыбке
сбежавшей по губам
и тут же
исчезнувшей
ты догадался
кто перед тобой

Кто? — разумеется, поэт, тут и говорить не о чем. Может быть, лучше здесь замолчать и помолчать, как призывает Арсен, догадавшийся наконец и о себе:

теперь
ты можешь все:
почуять слово
услышать запах
и
увидеть звук

ты пришел
к себе
слишком поздно

но это
уже не важно
теперь
ты себя
не забудешь:
ты — пришел…?

Юрий ОРЛИЦКИЙ