Главная страница
Главный редактор
Редакция
Редколлегия
Попечительский совет
Контакты
События
Свежий номер
Книжная серия
Спонсоры
Авторы
Архив
Отклики
Гостевая книга
Торговая точка
Лауреаты журнала
Подписка и распространение




Яндекс.Метрика
 
подписаться

Свежий Номер

№ 3 — 4 (29 — 30), 2007


ЛИТЕРАТУРА ДРУГИХ РЕГИОНОВ. Штудии


Дети Ра СУХОТИН



ВНУТРЕННЯЯ РЕЧЬ КАК КРИТЕРИЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ФОРМЫ
(о поэзии Я.А. Сатуновского)



Сохранился архив Сатуновского на библиотечных карточках (думаю, не ошибусь, если скажу, что Рубинштейн никогда о том не ведал), где поэтический текст записывался не построчно, а сплошь, одним «куском», некий квант мысли, речи. Мне кажется, это очень характерно для Я. Сатуновского. Его стих вообще не препарированный, не специальный. В нем есть рифмы, есть, очевидно, проглядывающий «точный» регулярный размер, есть фрагменты, написанные чистым верлибром. Но внутренняя рифма, созвучие гораздо больше, как правило, ответственны за структуру стиха, чем привычная внешняя рифма в конце строки (если она вообще у него появляется). Стих и держится в основном на внутренней своей структуре. И размер, и рифма как бы ушли внутрь стиха, как и сам стих обернулся внутренней речью.
В этом он, конечно, наследует не только Маяковскому, преодолевавшему инерцию регулярного стиха голосом (по свидетельству брата, Я. Сатуновский еще в ранней юности переписал «Облако» от руки, и очень высоко ценил раннего Маяковского), но и Георгию Оболдуеву. Это его «Ботаническому обозрению» (оно отвечает на безглагольное фетовское «Шепот сердца, уст дыханье…») посвящено стихотворение… и весь ваш Фет пустяки»).
Можно ли говорить о верлибре, как о новом, альтернативном пушкинскому, каноне? Может быть, несмотря на его разноликость. Но мне кажется, точнее было бы говорить о нем не просто как о реакции на засилье силлабо-тоники, но как о самих живых альтернативных формах, которые стали появляться в современном искусстве, как реакция на возможность какой бы то ни было канонизации вообще, из недоверия к любому канону, чреватому рутиной. Ведь и сам верлибр, как система стиха во всем и всегда антирегулярного (не дай Бог где-нибудь рифма проскочит или ямб пролетит), легко той же рутиной оборачивается. И как будто о сегодняшней ситуации писал Пушкин в маленькой поэтической заметке об известном переводе:

Скажи-ка, дедушка, с чего мне всякий раз
как я взгляну на этот «Замок Ретлер»,
приходит в ум: что если это проза
да и дурная…

Свободный стих, он потому и свободный, что очень разный. Кто ввел его в русскую поэзию? Он есть и у Мандельштама, и у Хармса, и у Елены Гуро. А то ведь — и того раньше…

Верлибр это рубленая проза.
Строчка — рубль.
А нам не платят ни копейки
ни за прозу,
ни за верлибр.
И рифмы тут ни при чем.
Как слышно?
Перехожу на прием.

Концовка приобретает на наших глазах все признаки регулярного стиха, в то время как начало — верлибр. Можно сказать, что поэтика Сатуновского настаивает на неоднородности формы. Автор постоянно доказывает свое право писать по-разному в пределах одной вещи, сохраняет за собой свободу на равноправие речевых форм, собственно, как это происходит и в бытовой речи, вне искусства.
Всякая форма, с рифмой ли, без рифмы, может соседствовать с другой — была бы выразительна, убедительна. Работала бы «связь» («перехожу на прием»).

Собственно, все о своем методе Я. Сатуновский сказал в своих же стихах. И как актуально звучат по сей день эти строки:

Поэзия, опрозаивайся!
Проза, докажи, что ты не верлибр!

Удивительна ритмическая гибкость его стиха. В этом, наверное, трудно будет найти ему равных и во всей русской поэзии. В каких-нибудь 12 строчках могут соседствовать 4, а то и все 5 известных регулярной поэзии метров («Для меня для горожанина…», «По-чешски «жизнь» — жажда…»). Произведение может начинаться свободным стихом, а заканчиваться строгим размером:

Мальчишкой я подхалтуривал
в области политической карикатуры.
Чемберлен, Бриан, Желтый Интернационал.
………………………………………………….
Халтурный художник,
поэт халтурный,
я не был бездарный,
я был бездумный.

Очевидно, этот ритмический переход не случаен: он готовит строгую объективность жизненного вывода, суда над самим собой.
Произведение может и наоборот, начавшись со строго выраженного, например, дактиля, дать, в конце концов, несводимый к регулярному свободный ритмический рисунок:

Годы текут между пальцами,
и повторяется снова
ранняя акселерация
Маяковского, Третьякова,
Хлебникова…

И здесь перемена ритма осмысленно выразительна, работает на главную мысль стихотворения. Окончания фамилий в последней и предпоследней строках, взятые то под ударением, то без него, перекликаются, как эхо, «повторяющееся снова». Вообще, украшений в этих стихах не встретишь. Здесь все насущно, объективно, скупо. Тем и берет, потому и запоминается.
«Кокетничать — рисоваться, выставлять напоказ что-нибудь, как свое особенное достоинство».
(словарь Ожегова)

Замечая
иной раз
кокетничанье
в своих стихах,
ощущаю это
как свой особенный недостаток

(17 ноября 65 г.)
(из неопубликованного)

Есть у Сатуновского и моностих, и стихи-высказывания в 2 слова («паучки чипляются»). Есть и стихи, ритмически совершенно однородные (хоть и редки). Но и это оправдано смыслом стиха (как тут не вспомнить мандельштамовское «мы — смысловики»?) Например, какая насмешка вложена в эту упорядоченно начетническую интонацию классической схемы пушкинского четырехстопника (недаром против пушкинских 4, здесь только 3 строки, как стол без ножки):

Интеллигентный человек
выписывает «Новый мир» и «Иностранную литературу»

(цитирую по «Рубленой прозе», хотя последняя строка, по-моему, явно просит разделиться на две). Так и тянет прочитать его с еврейским акцентом. И сама схема регулярного стиха становится здесь уместной, интонационно выразительной не как довлеющая по инерции над всей поэтикой в целом, а просто как одна из ее рабочих возможностей.
Такая ритмическая свобода и гибкость стиха Я. Сатуновского уже 40 лет назад показала, что всякая размеренность поэтической речи — никак не общеобязательная условность в поэзии, но дело частное, так как может происходить непосредственно из речи поэта, той, которой он сам с собой всегда в диалоге. Значит и форма стиха может быть неоднородной и многосоставной. Но она не может не быть осмысленной, не должна оказаться случайной. Понятно, что поэт не может продумывать абсолютно каждый свой жест, как сороконожка — движение каждой своей ноги. Более того, для того, чтобы двигаться, он не должен вообще об этом думать. Но если уж стих начинается с мысли (а мне кажется, что в случае Я. Сатуновского именно мысль содержит в себе, как семя в зародыше, весь цельный образ стиха) то и форма обязана быть смыслом. «Содержание к форме прилипнет», как Я. Сатуновский цитировал высказывание Терентьева из «Кручёных грандиозарь». Поэтическая интонация Сатуновского всегда так очевидна и убедительна, что часто хочется задать вопрос: что за чем идет, смысл за формой или наоборот? Действительно, что было вначале: яйцо или курица? Мысли или рифмы? По Я. Сатуновскому, «это одно и то же»:

Одна поэтесса сказала:
были бы мысли, а рифмы найдутся.
С этим я никак не могу согласиться.
Я говорю:
были бы рифмы, а мысли найдутся.
Вот это другое дело.*

Яков Сатуновский поставил нас перед фактом внутренней речи поэта, как перед основным источником и критерием поэтической формы. По-моему, в этом его уникальность как лирического поэта. И тут он идет вразрез с реставраторскими тенденциями, бытующими в нашей поэзии и по сей день. Однако без этого его поэтического «открытия» не полон будет другой путь: путь, ведущий к поэзии Вс. Некрасова и тех современных авторов, для кого был важен их опыт.



____________________________________________________________________________
* ничего подобного: это одно и то же.**
** Это стихотворение в середине 1960-х гг. повлияло на поэтический стиль Вс. Некрасова, написавшего о нем в статье «Объяснительная записка» (1979 г., опубликована в «А-Я» в 1985 г.): «почти классическая конкретистская регистрация речевого события, явления (как, скажем, вывесок, заголовков и т.п.) — только речь внутренняя — и еще чуть глубже. Само событие как момент выхода в иномерность, точка нарушения. Не так кристалл, как сучок. Не знаю, кто еще так умеет ловить себя на поэзии. По-моему, мои все сноски от этой (год примерно 1965)».



Михаил Сухотин — поэт, литературный критик, переводчик. Родился в 1957 году в Ленинграде. Окончил МГПИ. Автор многочисленных публикаций.