Главная страница
Главный редактор
Редакция
Редколлегия
Попечительский совет
Контакты
События
Свежий номер
Книжная серия
Спонсоры
Авторы
Архив
Отклики
Гостевая книга
Торговая точка
Лауреаты журнала
Подписка и распространение




Яндекс.Метрика
 
подписаться

Свежий Номер

№ 5 (139), 2016


Рецензии


Сергей Арутюнов, «Апостасис»
 Кострома, «Издательский дом Максима Бурдина», 2016

В пифагорейской нумерологии девять — предел всех чисел, внутри которого существуют и обращаются все прочие. Таинство и посвящение, символ полной завершенности Вселенной.
Девятая книга стихов Сергея Арутюнова «Апостасис» воплощает мистический смысл этого числа. Строгость стихотворной формы и богатство содержания делают книгу предельно концентрированной.
Название сборника стоит воспринимать не буквально — «отступничество от христианской веры», но, прислушавшись, уловить в нем отзвук крылатого латинского изречения «a posteriori» — знание, основанное на опыте. Как говорится, на горьком опыте:

Искал и я свое руно,
В галерах был и на лопатах,
И понял — миру все равно,
Что в нем, расцвет или упадок…

Мучительные раздумья поэта над современностью приводят к неутешительным выводам. В этом стихотворении слышится своеобразная перекличка со старым, не менее печальным размышлением из сборника «Хор Вирап» (2010): «Не станет нас — беда невелика…» Но если в прошлом пространство тягостных мыслей поэта ограничено картонными стенами квартиры в многоэтажке, то по прошествии времени его тоска распространяется чуть ли не на весь мир. Давно я не встречала такого глубокого и — что самое печальное — обоснованного! — разочарования в жизни. Поскитавшись по городам и весям, поэт приходит в исходную точку. Время прошло. Лучше не стало. Более того:

там, где семейный тощ кошель
и безработных половина,
стоит на свалке пианино,
немотствуя средь алкашей…

И это — в первом же стихотворении. Тихо, сдержанно, отчаянно. Грустный образ — брошенное пианино — крушение… нет, не иллюзий, — надежды на «светлое будущее». В советское время было престижно учиться в музыкальной школе. Люди, считавшие себя культурными, приобретали на последние деньги инструменты фабрики «Лира». В лихие девяностые они простаивали — за ненадобностью, а нынче и вовсе оказываются на помойке. Среди водителей существует даже такая должность — «пиановоз». Приезжают грузчики и увозят инструмент в специальное место — на утилизацию. Не из-за того, что срок ему вышел, а потому что играть некому. До музыки ли тут, когда в стране полный… дефолт. Потрепанный жизнью, лирический герой Арутюнова со вздохом констатирует:

и ты, укрытый за стеной,
уже исхода не возглавишь,
едва коснувшись желтых клавиш
и слыша стук их костяной.

Возразить нечего. Вокруг скукоживается обыденность,  такая  кручинная, что хоть глаза закрывай:

…День пробежит — и считай, что отмазали,
Словно пацан шиканул.
Полночь мазутная сыплет алмазами
Прямо на крыши конур.

Можно было бы упрекнуть автора: спасибо, капитан очевидность, знаем мы все это, нечего пессимизм разводить… но что-то неуловимое будто подсвечивает стихи изнутри, то особенное поэтическое вещество, которое не позволяет читателю предаваться унынию.
Стихотоворения напоминают фигуры высшего пилотажа: кажется, текст вот-вот взорвется от удара о землю, но за секунду до столкновения поэт мастерски выводит самолет в вертикальную плоскость:

Уходя, попрощайся —
Вот и все, что мы в книгах прочли.
Но, как в детстве, о счастье,
Гомонят золотые ручьи.

И намного предметней
Талых вод, обреченных веслу,
Мой сынишка трехлетний
Изумленно глядит на весну.

Весна, природа, дети — будущее… та «лазейка», которая оставляет надежду — будет и на нашей улице праздник. Сергей Арутюнов играет повседневностью, как бы поворачивая ее к читателю то «орлом», то «решкой». Искренне ненавидит и от души восхищается. Разве не каждый год журчат ручьи? Между тем, у большинства весна ассоциируется с открытием дачного сезона. А улыбка ребенка? Божий дар, который «намного предметней», чем все взрослые заморочки, вместе взятые… но у кого сегодня хватает желания замечать такие «мелочи»? Все это очень обыкновенно. И от того — пронзительно.

Отдельно хочется отметить оформление сборника. Языческое изображение на обложке — сгусток тревожности и напряжения. Минотавр в огненном круге — работа Алексея Молоткова — заставляет поежиться.
Как на обложке борются красный и черный цвета, так в повествование о российской действительности врезается поэтический цикл «Минойя». Кажется, на берегу моря поэт может отпустить себя — ждешь сладкоречивых описаний местных достопримечательностей. Не тут-то было. Сергей Арутюнов тяготится тамошними красотами: «Я тороплюсь на Родину скорей,/ Где и томленье паче ожиданья». Оплачиваемый отпуск не в радость. Невольно цитируешь, вспоминая античную философию: «Какая разница, где ты находишься, если всюду носишь самого себя?». Поэтому голос греческого певца так похож на восклицания продавца шаурмы:

Довольно! Я будущим сыт.
Что мир мне? Налаженный сбыт

Знакомых иссохшим губам
Прелестных ракий и гаван.

Дизайн обложки сходен с оформлением постеров к кинотрилогии «Голодные игры» — о жестоких соревнованиях на выживание (судьям не важно, кто выиграет, главное — зрелище!) и видеоигре «Mortal Kombat», известной кровавыми добиваниями. Жутковатая картинка, но и стихи лишены сентиментальности:

Теперь не до танцев, милая, не до песен.
Пока не в дыму мы, но роза ветров не с нами.
Война за стеной уже шепчет мне — будь любезен,
Забудь о себе, как турок в своем исламе.

Война… наряду с делами житейскими поэт обращается к т. н. животрепещущей теме. «Злободневно» — скажет обыватель. Ошибаетесь, «на злобу дня» — это когда текущие события муссирует стихотворец, не нюхавший пороху. Если же о боевых действиях пишет человек, прошедший «горячие точки», это — крик души. Украинскую драму жестко и беспристрастно описывает Сергей Арутюнов. Поэт. Военный. Гражданин.

Но и в столице ему не найти покоя:

Не могу осознать, а раз так, то, наверно, не надо мне
Как сливают страну и как мертвый над нею стою,
И на подиум входят литые самцы доминантные,
А другие в гробах возвращаются в землю свою.

Вчитайтесь: перед нами посттравматическое переживание человека, встретившегося на войне с легализованными убийствами. Что ждет этого мужчину в мирной жизни? Как принимать лживость и притворство отношений обычного общества после того, как перед лицом смерти он познал прямоту и непринужденность отношений как с товарищами, так и с противником (возможность не скрывать своей неприязни к человеку)?
В современном обществе все перевернуто с ног на голову. Под пулями, при всей жестокости происходящего, все предельно ясно: этот — друг, этот — враг, а на гражданке — дежурные улыбки, лицемерие, заискивание людей толпы перед власть предержащими…
Страшный вывод напрашивается сам собой:

За три выстрела взводных, овальный портретик на мраморе,
За гвардейскую ленту венка, что от хмари промок,
Оловянную кружку со ста милосердными граммами,
Поменялся бы с вами и я, если только бы мог.

Если бы… однако, оставим сослагательное наклонение.  А в мирной жизни  так мало настоящего, кроме неподкупного неба:

…и заспешили дни торопко
под хрусткий скрежет каблука,
и домом стала мне дорога
за перистые облака

Перистые облака — тонкие, режущие, в виде чуть сероватых, вытянутых гряд и клочьев. В рассветный час они тянутся по небу, но их легкость обманчива: царапает взгляд вместо того, чтобы дать отдых глазам. Кстати, в эфир одной из федеральных радиостанций регулярно выходит программа «Облака» — о заключенных, для заключенных и всех, кому небезразлична их судьба. Название неслучайно, как и спонтанно вспыхнувшая ассоциация с этой передачей. Мировосприятие тех, кто столкнулся с безжалостным механизмом российского суда и тюрьмы, безрадостно. Тоска — типичное состояние несчастных, вынужденных звереть в замкнутом пространстве и следовать железному правилу: «не верь, не бойся, не проси». Но и на воле, как выясняется, не легче. Та же обреченность, толпа, в которой «народу много, а поговорить не с кем». Лирический герой Сергея Арутюнова ощущает себя пленником и призывает читателя с нарастающим ожесточением:

Готовься же. Клыки оскаливай,
Язык вывешивай багровый,
Пока над пустошью асфальтовой
Стожары грохают авророй…

Сурово? Еще бы! Потому что настоящая поэзия — это не «ой, цветочки!», это  скупой,  удручающий  пейзаж:

Что же останется, малость какая —
Просека, россыпь опят?
Безблагодатность свою постигая,
Галочьи стаи вопят:
Жив ли, истаял, юдоль неизменна,
Как до тебя — целина.
Наперекор беснованью безмена
Вечно трава зелена.

Поэт опирается на вечные ценности и выигрывает, поскольку исповедует принцип: если тебя проклинают враги, значит, ты все делаешь правильно. «Самцы доминантные» коварно шепчут: «Прогнись!», на что Арутюнов отвечает:

Но даже если времени петля
Потуже сдавит веку шею бычью,
Я, так же на условности плюя,
Ни жизни, ни судьбы не закавычу.

Не дождетесь.

Ольга ЕФИМОВА