Главная страница
Главный редактор
Редакция
Редколлегия
Попечительский совет
Контакты
События
Свежий номер
Книжная серия
Спонсоры
Авторы
Архив
Отклики
Гостевая книга
Торговая точка
Лауреаты журнала
Подписка и распространение




Яндекс.Метрика

 
Союз писателей XXI века
Издательство Евгения Степанова
«Вест-Консалтинг»
подписаться

Свежий Номер

№ 11 (133), 2015


Рецензии


Сергей Попов, «Воронеж». М.: «Вест-Консалтинг», 2011
Сергей Попов, «Страшное дело». М.: «Вест-Консалтинг», 2015

Поэзия известного российского литератора С. Попова — это, прежде всего,  поэзия внутреннего мира. Она не нацелена на диалог как на быстрый обмен мнениями. Она предполагает со-размышление читателя, постепенное постижение законов и принципов этого мира. И даже на то, чтоб научиться понимать язык этой поэзии, потребуется какое-то время. Но когда все это поймешь….
Поэзия С. Попова напоминает тот самый храм, «где не допет тропарь», о котором пишет в одном из своих стихотворений поэт:

Как ни силься, толком не разобрать
В приоткрытую дверь упрямо бегущих слов.
Ловишь беглые ноты, угадываешь благодать,
Но и нынче снова твой невелик улов.
Ничего, прислушайся, сдайся на полчаса.
Что за чем, отчего, о чем…

(из книги «Воронеж»)

Образы, возникающие на страницах стихотворений, написаны сочными, яркими красками, рукой опытного мастера стихосложения. Их отличает изысканная меланхолическая экспрессия: «северонравный ветер с юга» с «больным холодным хлопьепадом»; «кровожадные травы кривые», что «съели значенья свои корневые»; «чело всклокоченной реки»; «псы просящеглазые»; «кроны заходятся сабельным блеском / На пухлом бедре накренившейся тучи»… С. Попов не описывает все видимое им, он передает прежде всего ощущения от увиденного. И это производит на читателя очень быстро доходящее до сердца сильное впечатление. Читатель не просто видит «жуков усатоустых / с одышкой и слезами на щеке» — этот образ, как некий ментальный знак, немедленно рождает в сознании целую череду ассоциаций с собственной жизнью, порождает воспоминания и размышления, напрямую совсем не связанные с какой-то реальной букашкой.
Любое стихотворенье С. Попова в концентрированном виде вмещает столько таких вот поводов для осознаний нашей «затеи жить на свете», что рецензировать впору не сборники, а отдельные произведения из них. Получится целое исследование. Очень ярким примером того, о чем я сейчас говорю, является стихотворение «Поскользнувшись на повороте к дому» (из книги «Воронеж»). Обычный по сюжету поход человека в магазин за чаем превращается в итоге в «раскаленный водоворот» каких-то не житейских уже, а надмирных, космических размышлений и о смысле жизни, и о первопричине творчества, и о творении, и о Творце в самом широком смысле этих слов.
Если сравнивать две книги С. Попова, вышедшие в свет с временным промежутком в четыре года, следует признать, что поэт остается верен принципам своей эстетики, своей поэтической мысли. «Параллельно-последовательно» «щупальца прожитого все время тянутся в грядущее», и «это только кажется», что «некий этап завершается и наступает новый». Все так же с трудом постижимым — и для самого поэта — остается мироздание, живущее и вне человека, и внутри него. Лишь поэтическое его осознание и воссоздание в творчестве озаряет ум и душу «высверками» гениальных догадок в «ослепительной тоске».
К своей миссии поэта С. Попов относится, как к служению, причастию к великим тайнам: «Да разве можно и предположить, / что все вокруг значенья не имеет?!» Торжественно мыслительный и осмысляющий настрой сквозит в почти каждом стихотворении.

если глянуть искоса и кратко
обернувшись не из-за чего
растворится горькая облатка
в кровь перемещая вещество…

(книга «Страшное дело»)

Поэзия для С. Попова не «словарная стряпня». О поэтах-«стряпухах» он отзывается так:

О, эти безголовые умельцы
нанизывать эпитеты как мясо
на гостовский штампованный шампур!

(книга «Страшное дело»)

Очень хороши вставки в обеих книгах, стилизованные под прозу, оставаясь при этом примерами настоящей на деле Поэзии с большой буквы. Служение поэзии, как Богу, — суть творчества С. Попова. Поэтические озарения он расценивает как дар, ниспосланный в диалоге с самим Творцом мироздания.

Ужель фигура речи лишь?..
И есть ли что за рамкой слов?..
И если есть, то каково?..
И весь твой нынешний улов —
Улыбка краткая Его.

(книга «Страшное дело»).

Думается, что и о поэзии С. Попова можно сказать так: каждое новое прочтение его книг будет приносить все новый и новый «улов» постижений и открытий — в мире вещном и невещном, а значит, прежде всего, и в самом себе.

Ольга ДЕНИСОВА



Людмила Саницкая, «Час водолея»
М.: «Вест-Консалтинг», 2015

Вот написала заголовок: «Людмила Саницкая. Час водолея» — и вдруг поняла, что звучит, как строка стихотворения…
Лирическая героиня этой книги — не из тех, которых сейчас так часто можно встретить в стихах современных поэтов. Не мечущаяся в пространствах мироздания душа, не знающая, за что уцепиться в своем беспорядочном полете. Лирическую героиню Людмилы Саницкой отличает удивительная по нынешним временам цельность. У нее есть ДОМ. В этом, наверно, все и дело. Дом в самом широком понимании этого слова. И прежде всего — выстроенный, укрепленный, защищенный от пролетающих мимо новомодных искусов — внутренний мир. Мир, «где глагольная рифма порхала», где в ночи светится «окно бессонного поэта — / Парнаса маленький маяк», где обретает поэзия, с  помощью которой хозяйка дома «заживляет» «тающие ткани» жизненных потерь, «латает» «обветшалые края / Простой молитвой, памятью, стихами / На сквозняках земного бытия». Крепость этого дома так ощутима, что даже если б не было прямых словесных указаний на это («Пока живу — во мне и надо мной / Прибежище и труд стихотворенья»), это все равно бы проступало, как главное, надо всем остальным.
В самом широком смысле этого понятия, дом для поэтессы — сама жизнь, за которую, как за «счастливый случай», она благодарит Бога: «И волей Всевышней грехи отпусти / Хотя бы на этот апрельский денек, / Что высох на солнце и снова промок, / И снова раскинул простор голубой, / Подаренный нам, постояльцам, Тобой…».
Дом — это Отечество с большой буквы («Я научилась между тем гордиться / Россией — самой лучшею страной») и детство («Век детства, мой полузабытый дом»), в котором были сделаны прививки истины, помогающей различать добро и зло и сохранять до зрелых лет верность памяти предков и их идеалам («Я все еще порой ступаю в след / Той девочки — счастливой, / гордой, / нищей»).   «Осталось детство, как солдат, в живых», — пишет об этом Людмила Саницкая.
Дом — это история, традиции, место, где обитают одновременно и ушедшее прошлое, и не забывающее о нем настоящее. Они все время находятся в диалоге друг с другом, как человек, рассматривающий старые фотографии, и дыхание жизни в этих фотографиях — в такт сердцебиению человека. Даже проступающие сквозь контуры строк очертания коммунальной квартиры поддерживают общее настроение! Ведь именно «многочасовые» комнаты коммуналок, существующие в старинных домах, и их обитательницы — хрупкие старушки с клюкой на неверном февральском льду — и подразумевают существование тяжелых бархатных фотоальбомов с золотистыми краями.
У поэтессы много стихов о природе и временах года, но особенно пристальное внимание обращено к февралю, видимо, как к месяцу рождения. Даже сборник  назван в честь Водолея — февральского звездного знака. И это тоже от попытки постичь свои корни, свое начало, первопричину всего происходящего в жизни: «Не ко времени иль не к добру / Эта оттепель, наледи, смута?.. / И душа на февральском ветру / Тоже будто скользит почему-то».
И не случайно, конечно, что в книге много стихов, посвященных конкретным строениям, как правило, обветшавшим и заброшенным, но все еще живущим своей жизнью, дышащим, как дышит «церковь без креста»: «Поблекшая белоколонность усадьбы» в Братцево или стоящая там же ротонда; «Окутана зеленой сеткой, / Как полонянка под чадрой»; переделкинский «старый дом / С открытой книгой на фасаде» или «силуэт причудливого дома» в Воробьево: «Шпили, башни, лестницы, крыльцо, / Все его изломы и извивы / Ветхо и пленительно красивы, / Как былой красавицы лицо».
Людмила Саницкая сохраняет удивительную верность этой устаревшей красоте, так же, как и «архаике родного языка», если уж говорить о ее стилевых предпочтениях как поэта. «Я трапезой хочу назвать обед / И яством — незатейливое блюдо… / Названья эти добавляют цвет / И аромат, и вкус, и отблеск чуда». Такое вот несколько старомодное речевое самовыражение внутреннего мира лирической героини только лишний раз подтверждает мысль о его целостности и стильности в высоком смысле этого понятия. Ведь, действительно, странно было бы, если б мы задумали перекусить чем-либо на скорую руку, а не «вкусить яств», в усадьбе с белыми колоннами!
Словно отвечая какому-то литературному критику, поэтесса эмоционально восклицает: «Да, верно, все повтор, все перепев!» Но тут же добавляет: «Каким бы слабым ни было перо, / И пишущий не слышен и не виден, / Он все же соучастник, очевидец, / а то и неожиданный пророк». Как пишет во вступительной статье к книге Кирилл Ковальджи, Людмила Саницкая — поэт, «далекий от формата современных профессиональных новаций». Но ее «наивных строчек дух исповедальный», как «робкий, неокрепший листопад», или, написанные в иной тональности, стихи, от которых веет «чем-то / щемящим и грозным — горьковатым предчувствием / подлинных слез» — все это составляющие настоящей поэзии с большой буквы.

Ольга ДЕНИСОВА